Обсуждение спектакля «Иванов»

Традиционно каждый свой новый спектакль волковцы предлагают на обсуждение в арт-клубе, приглашая к беседе театралов, преподавателей вузов, представителей ярославской культуры. Обсуждение спектакля «Иванов»  обернулось столь яркой и живой дискуссией, перекинувшейся затем в социальные сети, что мы не можем не опубликовать самое интересное. 

Владимир Жельвис, профессор ЯГПУ им. Ушинского

Иванов (2)

«Иванов» в Волковском. Существует байка (а может, и правда), что перед тем, как напасть на СССР, Гитлер просил своих консультантов побольше узнать о природе русского народа. Консультанты добросовестно проштудировали книги Чехова ,Достоевского, Толстого и представили фюреру доклад.Русские, писали они, народ истеричный, они любят рассуждать, а не действовать, они всё больше рефлексируют и любят страдать. Завоевать их будет легко.Ну, и понеслось… Волковский вариант «Иванова» именно о том. На сцене толпа дворян, пустых и ничтожных, отменно с,,ыгранных и потому особенно убедительных. Уходящее общество? Да ради бога, такие пусть уходят. Но среди них мечется нелепый, расхристанный Николай Алексеевич Иванов, этакий коктейль из Чацкого и Гамлета. Ему явно нечего делать среди всего этого паноптикума жрущих, пьющих и несущих вздор соплеменников. Он кричит, но его никто не слышит, даже вроде бы близкие. Не совсем понятно, откуда он такой взялся, типичный чеховский персонаж, который и дал гитлеровским мудрецам сделать их гибельный вывод. Но взялся же! Он никакой не борец, он и просто как-то возник, типичный русский интеллигент. Есть такой анекдот. Стоит интеллигент, к нему подходит пьяный , говорит ему: «А х… ли ты?», и бьёт его по морде. Интеллигент сваливается в лужу, лежит и рассуждает: «А х… ли я?» В общем-то не так уж и смешно. Иванова с его рефлексией жалко, но мы же понимаем, что он тоже нужен. Не для общества вокруг, а для постепенного нашего пробуждения. В общем спектакль хороший, молодой актёрский ансамбль великолепен, хотя и старшее поколение показало себя во всём блеске. Волковский, ты — лучший!

_________________________________________

Татьяна Кучина, профессор ЯГПУ им. Ушинского

Иванов (28)

Чехов. «ИВАНОВ». 22 января, премьера, Волковский театр
Новый спектакль Волковского очень отчетливо проявляет важнейшие грани ранней драматургии Чехова. Из «Иванова» множество ниточек тянется и к «Дяде Ване», и к «Трем сестрам» — все эти земские доктора, уездные бизнес-фантазеры, провинциальные Гамлеты, ноющие интеллигенты после «Иванова» воспринимаются как старые знакомцы. Более того, в постановке Волковского поэтика Чехова — который в 1887 году еще только осваивает технику тончайших подтекстов и многослойных наложений перпендикуляных смыслов — намеренно «обнажена»: пошлость заранее объявляет, что она пошлость, душевная усталость кричит о себе громко и нервно, внутренняя опустошенность не пытается назваться рефлексией и явлена в режущих и резких интонациях Иванова (Валерий Кириллов). Добро в негодовании топает ногами, ополчившись на эгоизм и равнодушие (отличная роль Семена Иванова: этическая прямолинейность и доведенная до абсолюта серьезность добра у Чехова неотменимый признак человеческой ущербности; глядя на доктора Львова, все время вспоминала «комплимент» Набокова по адресу Чернышевского: Чернышевский был человек прямой и твердый, как дубовый ствол). Вместо пластичной чеховской речевой мелодики (привычной по «Вишневому саду» или «Дяде Ване») — шумная, разноголосая «додекафония». Представьте, что играют спектакль «На дне» — но по тексту Чехова. Из «Иванова» вообще можно сделать хоть комедию Сухово-Кобылина, хоть фарс Булгакова, хоть «лирические сцены» тончайшего позднего Чехова. И в сегодняшней премьере есть все — и типажные комические герои, и смачно сыгранные сцены (трапеза на троих в начале второй части), и «недотепы» — правда, не претендующие на зрительское сочувствие. Но главное — есть актуальный и совершенно современный Чехов, которого мы могли не знать, но которому нельзя не поверить.

_________________________________________

Валентин Степанов, профессор МУБИНТа

Иванов (5)

Говорят, Чехов не любил пьесу «Иванов» и даже запрещал ее ставить в МХТ: то ли с актерами не везло, то ли проба пера не нравилась… В конце 19 века театр абсурда в современном понимании только-только «рождался», и одним из его русских предтечей был чеховский «Иванов», написанный «нечаянно», на спор, наспех, на смех и потеху критиков, не понимавших и не принимавших «необычную» пьесу.
Главный персонаж, Николай Алексеевич Иванов (н.а. РФ Валерий Кириллов), преодолел современные Чехову драматургические стереотипы и амплуа (или так до них и не дорос), «обыкновеннейший человек, совсем не герой», но своего так и не нашел – остался пустотой, как черная дыра, которую увидеть и познать нельзя, а влияние на звездное окружение не заметить невозможно.
Трудно объяснить мотивы поведения Иванова – и окружающим, и ему самому. «Не понимаю» — самая популярная реплика сценических персонажей. Саша, дочь Лебедевых (Ирина Веселова), не понимает… Павел Кириллыч Лебедев, друг Иванова (Олег Павлов), не понимает. Сам Иванов не понимает и спрашивает у других, у того же Павла Кириллыча… Оттого и не понимают, что сам автор прописал их как схемы, статичные и безжизненные, на мой взгляд, зашоренные, не способные на развитие или не принимающие его. Верный признак абсурда.
Поведение персонажей движется по спирали, циклично, повторяется, «заговаривается», «заикается»… Иванов женится на иноверке Сарре Абрамсон – Анне Петровне (Александра Чилин-Гири), потом горько сожалеет об этом… Собирается жениться на Саше – и тоже с сожалением, даже надрывом. Для Павла Кириллыча Лебедева после смерти Анну Петровны привычное окружение превратилось в «кунсткамеру», собрание забавных «мертвецов», все сильно усложнилось.
Персонажи-схемы и движутся схематично, как заведенные: говорят и делают что должно, как заведено. Зинаида Савишна Лебедева (Наталья Асанкина) варит крыжовенное варенье бочками и отдает в рост деньги. Павел Лебедев пьет и мечтает о простоте человеческих отношений. Михаил Боркин (Андрей Зубов) строит прожекты собственного и чужого обогащения. Лакей Лебедевых, Гаврила (Сергей Карпов), как заведенный, подносит стулья для гостей, накрывает на стол, ставит крыжовенное варенье и все это молча. Анна Петровна и Саша любят Иванова. Иванов влюбляется сначала в Сарру, потом в Сашу. Врач Евгений Львов (Семен Иванов) любит Анну Петровну и постоянно говорит ей о своих достоинствах, чем надоедает неимоверно. А Дмитрий Никитич Косых (Николай Кудымов) просто высох от карточных игр, окуклился и ходит тенью, слоняется, он даже не думает – просто очарован картами. Кстати, Иванов тоже честно признается, что ни о чем не думает… А улыбка Анны Петровны превратилась в красивую, но, увы, безжизненную маску.
Групповые сцены, отдельно – мужские и женские, это апофеоз «схемного» поведения. Волковская постановка прямо этакий сиквел популярных «О чем говорят … (подставьте по желанию – мужчины или женщины)».

Иванов (36)

Ансамблевая работа актеров потрясающая, она напоминает атональную музыку Шёнберга или Стравинского (из вокальных произведений), когда голоса в хоровой какофонии движутся своими тропочками – и за ними так интересно наблюдать и следовать. Особенно хороши «голоса» и несольные интерлюдии Марфы Егоровны Бабакиной (з.а. РФ Татьяна Малькова) и Авдотьи Назаровны (з.а. РФ Татьяна Исаева). Как они умеют держать партию, играть нюансами – загляденье!
Новый спектакль Волковского в постановке н.а. РФ Валерия Кириллова в соответствии с утвердившимися традициями Волковских постановок полифоничен в самом тонком – музыкальном – смысле. В нем слово стало музыкой…
Внутренний голос Анны Петровны постоянно поёт, с каждым разом все бессвязнее, но всегда заканчивает хаванагилой (правда, в последнем варианте ее трудно распознать: она едва слышится среди вздохов и стонов).
Голоса персонажей в спектакле множатся, пересекаются, какофонируют, усложняя и без того богатую семиотику: к свету (Дмитрий Зименко), декорациям (художник Борис Голодницкий), музыке (Игорь Есипович) добавляются обонятельные раздражители (герои натурально едят на сцене, да так смачно, что у зрителей текут слюнки) и … телесные ощущения. Один зритель признался, что под ним стул буквально вибрировал. Зрители не только видели и слышали, но реагировали своим телом. Включились по полной в сценическое действо.
Вибрация речи, какофония слов, энтропия звука усиливаются и в кульминации становятся сложным символом.
Слова самих персонажей, чужие слова перемешиваются, сплетаются, бьют по ушам, по мозгам… И в прямом смысле слова заваливают, топят Иванова. Словно режиссер хотел сказать, что смерть Иванова — не от выстрела, а от … людской молвы.

Иванов (20)
Даже Анна Петровна перед смертью подчинилась молве и хлестала мужа ею по лицу так, что он сполз по стене под ударами. Сударушки обоего пола у Лебедевых трещали и щелкали ее как орехи. И сам Иванов не устоял и вырядился в распространенные антижидовские клише (это последнее, что он сказал Анне Петровне на сцене…).
Слова вообще неотъемлемый спутник межполовых отношений (приходят на память музыкальные аллюзии «Parole, parole, parole» Мины и Альберто Люпо, Далиды и Алена Делона или «Words, words, words» Элизы Дулиттл и Фредди Эйнсфорд-Хилла). В постановке Волковского слова превращаются даже не в «беззубых старух», а в настоящее смертоносное оружие, они бьют, колют, режут, как шведы и русские друг друга под Полтавой.
Вибрация речи, ее гулкое эхо оглашают пустое пространство и заставляют зрителей включать ассоциации: голова без мыслей, сердце без чувств, дом без жителей… Абсурдный мир вверх тормашками. Зрители воочию убедились в этом сами, когда задник в финальной сцене поднялся, а за ним оказалась дворянская усадьба … вверх ногами.
Гулкое пустое пространство, в котором движутся люди-схемы-механизмы. Кажется, еще чуть-чуть – и «заговорят» сами вещи. (А это уже Ионеско, еще один абсурдист.)
О вещной природе людей «говорят» их механические танцевальные движения – ломкие и неуклюжие (хореограф Ирина Ляховская), когда люди движутся как куклы (одни) и кукловоды (другие) под механический аккомпанемент металлических звуков (Игорь Есипович).
Абсурд. Абсурдные трансформации пространства и человека, его «словесноразумности». Только Чехов показал не весь процесс, как, например, Кафка, а самое его начало – ломку, без видимого результата. Его персонаж умер, не переродившись.
Гимн человеческой пошлости — глупой, но звонкой и завораживающей тарабарщине.
А антидот от пошлости – на втором этаже Волковского театра: там живопись Олега Рожкова, сочная, яркая, многоцветная, то как солнце, то словно марево, но плотная и тягучая, как сама жизнь. Не пошлость.
_________________________________________

Маргарита Ваняшова, профессор ЯГТИ

Иванов (19)

ОТВЕТ ВАЛЕНТИНУ СТЕПАНОВУ на его статью «Апофеоз пошлости в Волковском театре».  Оказывается «надо бы ДОРУГАТЬСЯ!»
Сразу скажу, что заголовокВалентин Степанов искажает смыслы спектакля. И в принципе являет собой провокацию, сознательную или бессознательную. Но даже если сознательную, то меня коробит от подобной провокационности.
Люди-схемы-механизмы»? «механические движения»? «механический аккомпанемент механических звуков»? сколько раз у вас повторено слово«механический», что — будь это так, вряд ли бы зрителя заинтересовали автоматы и сконструированные схемы, лишенные живой жизни!… Если спектакль — Апофеоз и Гимн Пошлости. пропетый театром, то такой театр ломаного гроша не стоит, если он поет подобный гимн, то способен только отравить!
О чем вы говорите, уважаемый коллега? Только ad absurdum? Но даже и так — большей нелепицы и придумать невозможно! Если бы Чехов, Зощенко, Набоков (всю жизнь выступавшие против Пошлости!) пели ей Гимн, слагали бы поэмы, возводили бы в Апофеоз (!!!) следа бы от них не осталось! «Его врагом была пошлость» — это о Чехове. А у вас — гимн! Апофеоз! Апофеоз пошлости — это наши мыльные телевизионные сериалы! А Волковский театр опрокидывает этот «апофеоз», сражаясь с этим чудовищем! Бесстрашно и мужественно, откровенно и обнаженно. А если бы вокруг на сцене была всего лишь мертвая искусственность и полное отсутствие чувства — зачем бы тогда все? Сара безумно любит Иванова, и Александра Чилин-Гири — передает это чувство боли и страсти, вплоть до предсмертных вздохов-хрипов своей героини! а по-вашему, она изначально мертва… И он столь же пронзительно ее любит. Вплоть до страстного отторжения и до финального вскрика.Все на противочувствиях, на парадоксальных притяжениях и отторжениях. Чехов был столько же антисемит, сколько и филосемит…. У вас на сцене — отрава и апофеоз пошлости. А антидот — только на втором этаже? И вы не видите контрапункта, который задают этому спектаклю Марчелли и Кириллов? 

_________________________________________

Евгений Ермолин, профессор ЯГПУ им. Ушинского

Иванов (30)

Был на «Иванове» в театре имени Волкова. Бодрый, тонизирующий, довольно безжалостный спектакль с современной нервностью, хотя и без острой злобы дня.
Чехов диагност, а не доктор. Десятки лет зрители ходили в театр «на Чехова», чтобы увидеть красивую русскую жизнь, красивое страдание хороших людей и пожалеть и их, и себя. В Волковском персонажи некрасиво скандалят и истерят. Мужчина, как всегда у Чехова, ни на что не годится, кроме зряшных сумасбродств. Женщина годится на то, чтобы жертвенно претерпевать. Так что если и опознаешь в Иванове что-то свое, то нисколько ни его, ни себя не жаль. Притом играет Валерий Кириллов, как всегда, замечательно.
И вообще спектакль нежестко сделан. В нем средствами комического и сатирического гротеска представлена драма абсурда, это да. Но без навязчивости и аллегоризма. С выразительными актерскими соло, дуэтами и группами. Катастрофа стала привычкой, русская тоска непобедима, но это, возможно, не повод стреляться.

_________________________________________

Александр Щербаков

Иванов (26)

Знаете, бывает человек с очень яркой жизнью, наполненной делами и приключениями, расплачивающийся за нее такую одиночеством. И вокруг него бывает обязательно общество с разговорчиками и сплетничным вареньем, расплачивающееся за то, что оно общество своей серостью и пошлостью.
И они годами живут и упираются друг в друга, потому что одинаково упорные. При этом и он не безусловно симпатичный, и они не бесконечно отвратительные.
Мы знаем ведь, что всегда можно даже из пустоты накапать рюмашку под селедочку-матушку, а поисками себя нахлестаться так, что и дух вон.
Плясуны эти уездные побеждают в конце, конечно, когда он уходит. Но и их сахарок горек, поскольку «на этом месте в небе должна быть звезда. Ты чувствуешь сквозняк от того, что это место свободно?» Да и бутылкой по башке кто-нибудь точно да выхватит!

_________________________________________

 Ольга Гущина

Иванов (15)

Я особа так-то духовно небогатая и ни черта не понимаю в творчестве Чехова-драматурга. Вот режьте меня, книжками умными кормите – не понимаю. Поэтому встречи с пьесами Антона Павловича – это для меня всегда испытание, «сонная одурь». Одним словом, «последний негритенок поглядел устало, он пошел повесился, и никого не стало»(С). Тем радостнее, когда мои тревожные ожидания не оправдываются. Спасибо волковцам за то, что не сделали из зала коллективную Дездемону, что не душили зрителя набившими оскомину прописными истинами и штампами, мерихлюндией в её худшем занудном проявлении, интонациями школьного учителя, спасибо за «живой» спектакль! За то, что говорили о важном увлеченно и с неподдельным интересом. И сто поцелуев принцессы, восторги бесконечные и овации — Наталье Асанкиной, Татьяне Мальковой, Татьяне Исаевой, Анатолию Пешкову, Андрею Зубкову, Олегу Павлову! Просто блеск! Роскошь и космическое удовольствие! Если у вас с Чеховым так же сложно, как и у меня, они вас с ним помирят на тысячу процентов!

_________________________________________

Оксана Смирнова

Иванов (33)

Тысяча осколков, 7/40 и меню от Антона Чехова.
Как-то Антон Павлович сказал нечто вроде «о блинах ничего научного не написано, потому как их приятнее есть, нежели писать». Если вы думаете, что русский классик не был силен в описании блюд-скажу вам «ступайте в Волковский на «Иванова».
Если вам кажется, что нигде, кроме экшн-фильмов, у вас не сможет от неожиданности перехватить дыхание, сосед по ряду кресел справа вздрогнуть от ужаса, а соседка слева издать возглас сочувствия, — ступайте в Волковский на «Иванова».
Если вы уверены, что отражение городской архитектуры кверх ногами-только в ночных видениях Франциска Асизсского, а маятник времени Фуко — только в талмудах Умберто Эко — ступайте в Волковский на «Иванова».
Если вы не можете найти ответ-что женщины находят или не находят в мужчинах, а мужчины — приемлют или отвергают в женщинах, ступайте в Волковский на «Иванова».
Если вас мучает дилемма зависимость-избавление, нужность-бессмысленность, прагматичность-дауншифтинг и прочее ….. СТУПАЙТЕ В ВОЛКОВСКИЙ НА «ИВАНОВА»!

_________________________________________

Марина Полывяная

Иванов (11)

Нетеатральный я человек.
Очень давно не была в нашем Первом русском. Не верила по Станиславскому, что смогу… поверить. Но приглашение коллег-друзей, доктор Чехов, «Иванов» обещали встречу с забытым, но своим… Своими, радостными стали уже встречи в фойе: сколько знакомых, приветливых лиц, надо же, они не только на наших вернисажах бывают…
Потом – игра. Игра Валерия Кириллова и Александры Чилин-Гири. Нервность, неровность, надрывность человека рубежа.
Кстати, Антон Павлович своего «Иванова» не любил, ставить не позволял: «Даже и читать его не смейте»…
Всё бессмысленно ясно. И не только потому, что помнишь содержание пьесы, а потому что откуда-то знаешь, что иначе они не смогут… и уже не следишь за сюжетом, а начинаешь просто созерцать – сцену, сценическое пространство. Оно и стало для меня главным открытием в этом спектакле.
Три вещи. Три элемента декорации.
• Опавшие листья. Сияющий, шуршащий ковер, который все безжалостно топчут, пинают, а в целом не замечают, почти не вспоминают былой радости настоящего лета… Уставшие листья.
• Опрокинутый мир усадьбы на заднике сцены. Портик, колонны старого дома отражаются то ли в реке, то ли в озере, то ли в луже. И нет здесь ни проблеска надежды, ни тоски «о России, которую мы потеряли».
• Купол беседки. Пожалуй, главный символический образ. Парящий купол. Ему не нужны опоры, свободно разбредающиеся по сцене, обещая трансформацию в чудесное воспоминание о детской карусели с классической ярмарочной композицией бегущих по кругу лошадок… а он зависает над действием, как невесомое облако, как сияющий огнями неведомый НЛО, как шехина, то есть буквально то, что в Ветхом Завете называется видимым сиянием славы Божией. Так точно и тонко именно этим символом, кажется, режиссер и обозначает постоянное зримое присутствие Божие, а значит — любовь и надежду. А в это веришь.