Жестокие игры

www БТР ОТсебятина3.jpg

Про нас

Это спектакль про нас. «Мы» – не обязательно дети 90-х, выросшие в Москве, асоциальные гитаристы-художники, спрятавшиеся в трехкомнатной квартире, как главные герои спектакля (хотя можно и так). Ведь есть то, что роднит их и лучистую, живую Нелю из Рыбинска, которой не знакома модная столичная меланхолия, и утонувшую в деятельности сорокалетнюю Машу-геолога. Значит, «мы» – просто все те, кто знает, что такое чувствовать недолюбленность, уязвимость, леденящее одиночество (среди людей или без них), кому знаком отчаянный поиск тепла и понимания. Кто молчит о пустоте, скрывает, а любопытных забалтывает чем-то неважным. Или впадает в снобизм, как герои-мальчики. Это же стыдно, неловко, пафосно: говорить о том, где больно… А так никто не узнает.

Арбузов пишет пьесу про разные оттенки любви. Любовь как внимательность и нежность, как способность взять ответственность (чего сначала не нашла в Никите Неля). Любовь как полное принятие другого, даже очень неудобного (так Миша любит Машу). Любовь как дар, который не надо заслуживать, любовь безусловная и абсолютная, для которой не нужно быть кем-то, кроме как собой (этого не находит в родителях Никита). И можно было бы продолжать…

Очень ценно, когда спектакль, безупречно сыгранный, дает новую жизнь тексту, добавляет в него красок. Когда вскрываются смыслы пьесы и о них хочется говорить. Здесь получилось именно так. Кроме того, для меня спектакль оказался очень личным.

В том, что касается психологических мотивировок персонажей, Арбузов мастер. Он подробно простраивает взаимоотношения всех отцов и детей и в каждой истории находит свой надлом. Кая любили, а потом бросили и почти забыли. Никиту «с детства на первые роли предназначали» и всегда были слишком заняты, чтобы по-человечески поговорить с ним («Кроме тети Сони, крабов и угря, есть еще в доме кто-нибудь?»). Терентий мучился от пьянства отца и рукоприкладства. Неля – жертва сурового тоталитарного контроля.

«Как невнимательно мы живем!» – лейтмотив пьесы и спектакля. Для Кая напечатанное письмо от матери вместо любимых рукописных – трагедия. Ведь самую сильную боль причиняют самые близкие – и обычно простой нечуткостью.

Для меня спектакль в большей степени, чем пьеса, оказывается про родителей. Про родителей, которые всегда хотят, «как лучше», дают все, что могут, но никогда не смогут дать все, что нам нужно: «всего» им самим не дали, и просто не откуда взять. Про родителей, которые любят, но давят и указывают. Любят, но уходят. Которые умудряются любить в формах, так далеких от любви. Потому что любовь в других формах им самим когда-то не показали. Неслучайно Маша признается: «Не выучена я любить – вот, представь, какая драма».

И спектакль подчеркивает неизбывность конфликта: происходит смена поколений, когда точно такими же причиняющими боль родителями становятся почти все, кто в свое время подобное испытал. Об этом сильная сцена спектакля, где родители и дети стоят напротив друг друга, как на ринге, и кидаются колкими репликами, поменявшись ролями. Из уст детей так искусственно звучат наставления, из уст родителей – детский лепет оправданий.

И эта роковая преемственность снова возвращает к тому, что спектакль – про всех нас. Про нас, которые только делают вид, что слушают, находясь в своих мыслях, а потом жутко оскорбляются, когда с ними ведут себя так же (это не из пьесы – из жизни). Про нас резких, не просящих прощения… А не только про нас, достойных любви-тепла вместо любви нравоучительной.

Пьеса Арбузова, может быть, фальшива по отношению к молодежи 70-х, но удивительно адекватна будущим десятилетиям – по крайней мере, в спектакле Александра Созонова это точно так. Режиссер обобщает время: то ли 90-ые, то ли нулевые, но это оказывается неважным.

Трое друзей от скуки творят свой незначительный art под рваные звуки электрогитары. Прячась в квартире от мира, в котором для них слишком много наносного, фальшивого, они незатейливым настоящим спасают друг друга от страшной пустоты, из-за которой другие бросаются в субкультуры, секты или, если она совсем задушит, – из окна.

Кай ничем серьезным не занимается, пассивно протестует против всего внешнего мира вообще, при этом комфортно существует в не им приобретенной трехкомнатной квартире и прожигает деньги мамы и отчима, которых позволяет себе не ставить ни во что. Трое друзей грубы, эгоистичны, неспособны отвечать за свои поступки. Все не в их пользу. Но как Мишу, который пытается свысока упрекать Кая, осаждают в пьесе, так и режиссер – пусть жестко иронизирует над «заблудшими», но все-таки не дает себе превратить героев в абсолютных сволочей-приспособленцев, нахлебников и хамов. Правда Кай все-таки постепенно начинает трезво понимать про себя и друзей: «Никто никого не лучше. Все мы дерьмо».

Созонов признается, что спектакль «местами чересчур автобиографичный». И действительно, кажется, режиссер слишком хорошо чувствует этих мальчиков. И для него (и для меня) – это не «кто-то они»; в них слишком много знакомого.

У молодых людей ностальгия по детству. Это кажется странным: молодость – время творить воспоминания, время жить полной грудью, время осуществлять себя… Но как знакомо! Когда мы собираемся с друзьями, мы то ли в шутку, то ли всерьез включаем популярные песни 90-х-2000-х. Песни были лучше, или так только кажется, потому что прошлое всегда прекрасно?

У троих друзей загораются глаза, когда они вспоминают, как в детстве один из них чуть не утонул, но спасся и кожей ощутил почти животное желание жить. И вот спустя время оно притупилось.

Несколько раз в спектакле по стеклянному подиуму проходят танцующие фрики в вульгарных розовых боа. Под маркой «чужих» здесь показаны исландский отчим Кая, сестра Никиты, девушка, позирующая Каю в неглиже…

Арбузовские мальчики заигрались. И если в пьесе им 20, то в спектакле Никите исполняется 27 – и это трезвее по отношению к сегодняшнему дню и страшнее. Заигралась Маша: «проиграла» мужа, который не перенес ее нелюбви, и чуть не «проиграла» ребенка.

Неля рассказывает ей, как погиб Миша. На заднем плане актер на фоне экрана стоит и пытается пить, но проливает черную жидкость из кружки себе на грудь, снова пьет – и снова черные струи. Миша подходит к Маше и протягивает ей ириску – то, что она больше всего любит, – и исчезает.

Здесь арбузовский мелодраматизм переплавляется в драму (чтобы в финале снова вернуться к признакам сентиментального жанра). Ведь стоит вспомнить, как заразительно Р. Халюзов и А. Чилин-Гири воплощали непростой, но теплый мирок Миши и Маши, с угловатыми танцами утят, с игривой нежностью любящих людей. Вспомнить, как потом Миша садился на авансцену и тихо, всерьез и просто-просто в глаза зрителям первых рядов партера говорил: «Человека не оттого любят, что он всех лучше. <…> Безумная любовь разъяснению не подлежит. Она только себе подвластна». Р. Халюзов своей ролью проводит тему любви, которая остается, даже если один уходит, которая не обесценивается, которая имеет право называться так, даже когда она односторонняя: «А того, что у нас было с ней, никто у меня не отнимет».

Маша, вернувшись из экспедиции, спрашивает у Нели, на которую оставляла своего мужа: «Танцевала с ним?». В вопросе нет вульгарной двусмысленности, и все-таки танец здесь – больше танца: переживание близости, единения на тонком уровне. У Блока есть строчки: «Всё в мире – кружащийся танец //И встречи трепещущих рук!». Спектакль – и про это.

Год назад «Жестокие игры» шли на малой сцене. Зритель, чтобы попасть на свои места, проходил по стеклянному полу, под которым были старые детские игрушки. Камерное пространство, конечно, приближало героев к нам. Сейчас игрушки виднеются только со сцены, но артисты все с тем же упоением и азартом захватывают теперь уже большой зал.

Можно жить в большой квартире, но не иметь дома и тосковать по нему. В финале неприкаянные герои с вернувшейся Нелей, с принесенной ей елкой, которую украсили игрушками, обретают дом. Он возникает не только в буквальном смысле, но как чувство, как состояние. Комната с полусодранными обоями становится теплой, семейной. От воссоединения Нели и Никиты, от того, что Терентий прощает отца.

Это простой спектакль. Простой по мыслям и решениям, простой по образному ряду. Но он такой живой, честный и добрый, сочиненный такими актерскими талантами, что рождает совершенно головокружительное ощущение наполненности. Он – где-то между песнями группы «Пятница» (одна из них «участвует» в спектакле) и хрустальными переливами «Маленького принца», которые, как звуки музыкальной шкатулки, слышны в финале (снова же не случайно: вспомним, о чем писал Экзюпери). Спектакль как бы ни на что не претендует, но окрыляет. Ужасно окрыляет. И после второго просмотра, год спустя, – ничуть не меньше.